Дороти Сейерс - Срочно нужен гробовщик [Сборник]

— Что-то мне не хочется в потемках шагать отсюда до нашего корпуса, а потом обратно ради человека, который так относится к Ричарду Львиное Сердце.

— Готов взять свои слова обратно, я не гожусь в мученики,

— сказал Грант. — Пусть он будет образцом рыцарства, chevalier sans peur et sans reproche[128], непобедимым полководцем и трижды кавалером ордена Боевого креста. Ну как? Я получу книжки?

— По-моему, вам просто необходимо познакомиться с историей, — сказала Амазонка, оправляя постель. — Я занесу учебники по дороге в кино.

Появилась она через час, совершенно необъятная в пальто из верблюжьей шерсти. Верхний свет был выключен, и она материализовалась в свете настольной лампы, словно добрый дух.

— А я надеялась, что вы уже спите, — сказала она. — Все-таки нужно спать, а не заниматься историей.

— Английская история — лучшее снотворное, — ответил Грант. — Так что с чистой совестью отправляйтесь в кино с приятелем и держитесь с ним за руки.

— Я иду в кино с сестрой Берроуз.

— Ну за руки-то держаться вы все равно можете.

— Как на вас не сердиться? — совсем не сердито сказала она и растворилась в темноте коридора.

Амазонка принесла ему две книги. Первая была хрестоматией по истории. К истории она имела такое же отношение, как Библейские рассказы к Священному писанию. Король Кнуд на берегу моря корил придворных за льстивость; у короля Альфреда, скрывавшегося в крестьянском доме, подгорел пирог; сэр Рэли бросал под ноги королеве Елизавете свой плащ; Нельсон прощался с Харди в каюте «Виктории» — крупный шрифт, что ни предложение, то новый абзац. Каждый рассказ сопровождался иллюстрацией в целую страницу.

Было что-то удивительно трогательное в том, что Амазонка, как сокровище, берегла свои детские книжки. Грант поглядел, надписана ли книга. На форзаце стояло:

Элла Дэррол

Третий класс

Средняя школа

Ньюбридж

Глостершир

Англия

Великобритания

Европа

Земля

Вселенная

Вокруг надписи — виньетка из переводных картинок.

Значит, все дети похожи друг на друга? Одинаково надписывают свои книжки и во время уроков проявляют переводные картинки? Сам он по крайней мере был такой. Эти простенькие цветные квадратики словно вернули его в детство — впервые за много лет. А ведь он забыл, сколько радости испытал благодаря им. Забыл тот волшебный, тот счастливый миг, когда стягиваешь влажный лист бумаги, а под ним возникает яркое чудо. Взрослым не часто доводится переживать минуты такого непосредственного счастья. Сродни этому переживанию, может быть, ближе всего — чувство, охватывающее тебя, когда в гольфе удается попасть прямо в лунку. Или когда натягивается леска и ты знаешь, что рыба взяла наживку.

Гранту донельзя понравилась тоненькая книжица, и он неторопливо, с удовольствием пролистал ее всю. Каждый детский рассказик был для него праздником. Что ни говори, это и есть та история, которую помнят все. Память хранит эти рассказы, в то время как из головы уже давно повыветрились постановления о королевских доходах, корабельный налог и литургия Лода, заговор в доме Рай и Трехлетние договоры, запутанные мотивы расколов и революций, соглашений и предательств.

Добравшись до рассказа о Ричарде III, который назывался «Принцы в Тауэре», инспектор убедился, что принцам не удалось вытеснить из сердца юной Эллы ее любимого Ричарда Львиное Сердце: все буковки «о» в рассказе были густо заштрихованы простым карандашом. На соседней картинке золотоволосые ребятишки играли в луче солнца, проникавшем в камеру сквозь окно с решеткой, и на носу у каждого Элла пририсовала очки — совершеннейший анахронизм! А рядом, на свободном поле, расчертила игру в «крестики-нолики». Да, принцы юную Эллу совсем не интересовали.

А между тем это был впечатляющий рассказец. Достаточно жуткий, чтобы пленить детское сердечко. Невинные малютки, изверг-дядя. Классические слагаемые классически простой истории.

Была и мораль. Не рассказ, а притча в лучшем виде.

«Однако король не воспользовался плодами своего злодейства. Английский народ, пораженный его хладнокровной жестокостью, не захотел больше признавать его власть. Послали гонцов к дальнему родственнику Ричарда — Генриху Тюдору, который в то время жил во Франции; его просили приехать и стать королем вместо Ричарда. В сражении с войсками Генриха Ричард погиб, и, хотя бился он мужественно, само имя его было столь ненавистно всей стране, что многие покинули его и перешли на сторону противника».

Ну что ж, коротко и ясно. Образцовый репортаж.

Грант раскрыл вторую книгу.

Это был самый настоящий школьный учебник истории. Две тысячи лет разделены для удобства на параграфы. Новый король — новый параграф. Неудивительно, что каждая историческая личность как бы закрепляется за определенным правлением, а о том, что тот же самый человек жил, возможно, и при других королях, попросту забываешь. Не отдавая себе отчета, рассовываешь имена по ячейкам. Пепис[129] — Карл II. Шекспир — Елизавета. Мальборо[130] — королева Анна. Разве придет в голову, что современник королевы Елизаветы мог видеть будущего Георга I? Мысль о классификации по правлениям усвоена с детства.

Однако простому полицейскому со сломанной ногой и поврежденным позвоночником, который, чтобы не свихнуться, охотится за сведениями из жизни давно умерших королей, такой подход, пожалуй, на руку.

Ричард III, как же недолго он правил, оказывается! И за каких-то два года стал одним из самых известных властителей Англии — верный признак въедающейся личности. Пусть Ричард не завоевал ничьей дружбы, отрицать его влияние на человеческие судьбы нельзя.

Авторы учебника разделяли мнение Гранта о незаурядности Ричарда.

«Ричард был человеком больших способностей, но совершенно неразборчивым в средствах. Он заявил, что брат не имел права заключать брак с Елизаветой Вудвилл, следовательно, дети от этого брака — незаконнорожденные, и на этом абсурдном основании дерзко посягнул на корону. Народ встал на его сторону, страшась правления короля-ребенка. В первые дни своего правления Ричард совершил поездку по югу страны, где был хорошо встречен. Однако с этой поездкой совпало по времени исчезновение принцев, живших тогда в Тауэре; повсеместно распространились слухи об их убийстве. Начались мятежи, которые Ричард с большой жестокостью подавил. Чтобы восстановить утраченную популярность, он созвал парламент, который принял важные постановления о снижении налогов, поддержке английской торговли и злоупотреблениях ливрейным набором.

Однако вскоре страна снова стала ареной боевых действий. Они приняли форму нашествия, во главе французских войск стоял старший в роду Ланкастеров — Генрих Тюдор. Он встретил Ричарда при Босворге, близ Лестера; переход Станли на сторону Генриха решил исход битвы. Ричард был храбрым воином, он пал на поле боя, оставив по себе память столь же недобрую, как Иоанн Безземельный»[131].

Черт побери, что это такое, в самом деле, «злоупотребления ливрейным набором»[132]?

И как могло понравиться англичанам, что Генрих вступил на престол при поддержке французских копий?

Правда, во времена войны Алой и Белой розы Франция была чем-то вроде английской провинции, пусть несколько отдаленной, но не такой чужой, как, скажем, Ирландия. В пятнадцатом веке англичанин отправлялся во Францию как к себе домой, а на поездку в Ирландию решался не без некоторого внутреннего сопротивления. Грант лежал и думал об Англии. О том времени, когда на ее полях разыгрывалась война двух Роз. Зеленая, зеленая Англия: от Кем-берленда до Корнуэлла — ни единой фабричной дымовой трубы. Англия до огораживания[133] — вековые леса полны диким зверьем, на широких болотах обитает великое множество птиц. Англия, где каждые несколько миль с бесконечной монотонностью повторялись небольшие островки селений: замок, церковь, крестьянские дворы; монастырь, церковь, дворы; усадьба помещика, церковь, дворы. Вокруг каждого селения полосы возделанной земли, а за ними ничего, кроме зелени. Одна только зелень. Глубокие колеи проселочных дорог, бегущих от поселения к поселению; дороги к весне развозило, они превращались в трясину, летом были белыми от пыли; по обочинам, веселя глаз, алели дикие розы, а в другое время года — красные ягоды боярышника.

Тридцать лет в этой малолюдной стране шла война Алой и Белой розы. Война, больше похожая на вендетту, чем на войну. Вроде вражды Монтекки и Капулетти — простому человеку до нее и дела нет. Никто не выдергивает вас среди ночи из постели, чтобы выяснить, на чьей вы стороне, а если ответ не понравится — не бросает в концлагерь. Это была маленькая междуусобная война, почти что частное дело. Вот в низине на вашем лугу противники затеяли бой, потом у вас в кухне перевязали раненых и двинулись дальше, чтобы снова сразиться где-нибудь в новом месте, а через пару недель до вас наконец доходила весть, кто же выиграл битву, и начинался домашний скандал, если вы, например, стояли за Йорков, а ваша жена за Ланкастеров. Больше всего это напоминало страсти футбольных болельщиков. Быть на стороне Йорков не считалось преступлением, так же как не считается преступлением приверженность «Арсеналу», а не «Челси»[134].